можно сузить круг подозреваемых, – продолжал Хеллман. – А затем, если они гражданские лица, обратиться с просьбой к ФБР допросить их. А сами допросим тех, кто по-прежнему на службе. И в то же время будем продолжать поиски единственного свидетеля преступления. На первый взгляд это долгая история, Пол. Но вы же знаете, убийства раскрывались и с меньшим количеством данных.
– Что вы от меня хотите?
– Чтобы вы поехали во Вьетнам.
– А я не хочу. Был уже там; все, что надо, исполнил. И в доказательство заработал медали.
– В январе во Вьетнаме приятная погода, – не отступал Хеллман.
– В Арубе не хуже. Я туда собираюсь на следующей неделе, – солгал я.
– Возвращение в прошлое может доставить вам удовольствие.
– Я так не считаю. Гнилое место: была дыра, дырой и осталась.
– Ветераны говорят, что поездка туда очищает сильнее слабительного.
– Тоталитарное полицейское коммунистическое государство, где двести тысяч тонн мин, подрывных ловушек и разбросанных повсюду артиллерийских снарядов только и ждут, чтобы взорваться.
– Надо внимательнее смотреть под ноги.
– И вы со мной тоже поедете?
– Ни в коем случае. В такую-то дыру!
Я рассмеялся.
– При всем моем уважении, вот что я вам скажу, полковник: засуньте-ка вы это дело в задницу кому-нибудь еще.
– Послушайте меня, Пол: мы не можем послать во Вьетнам действующего сотрудника. Это... неофициальное расследование. Вы приедете как турист, как ветеран, как тысячи других...
– То есть у меня не будет ни официального положения, ни дипломатического иммунитета?
– Мы вам поможем, если вы попадете в неприятности.
– Каким образом? Нелегально доставите в камеру яд?
– Нет. Попросим наших дипломатов навестить вас в случае задержания. И естественно, заявим протест.
– Очень обнадеживает. Но у меня пет ни малейшего желания знакомиться с коммунистической тюрьмой изнутри. Я знаю парочку приятелей, которые провели довольно много лет в ханойском «Хилтоне». Им это не понравилось.
– Если вы засыплетесь, власти вас просто выдворят, и все.
– И я могу им сообщить, что это вы так сказали?
Карл не ответил. А я немного помолчал и продолжил:
– Вероятно, организация «Американские ветераны войны во Вьетнаме» в рамках гуманитарной помощи поисков погибших и пропавших без вести уже направила это письмо вьетнамской стороне? Тогда Ханой разыщет семью убитого Тран Кван Ли и выяснит, жив ли его брат и где он проживает. Правильно? Так почему бы вам не воспользоваться обычными дипломатическими каналами и не предоставить Ханою сделать то, что у него получится гораздо лучше, чем у нас? Пусть вьетнамцы сами выясняют судьбу своих несчастных сограждан.
– Мы просили ветеранов не отсылать письмо вьетнамской стороне, – сообщил Хеллман.
Я все понял и без него, но тем не менее спросил:
– Почему?
– По разным причинам. Мы посчитали, что на данном этапе Ханою его лучше не видеть.
– Приведите хотя бы одну.
– Чем меньше вьетнамцы будут знать, тем лучше. И вас это тоже касается.
Мы встретились с ним взглядами, и я понял, что в этой истории таится нечто большее, чем тридцатилетнее убийство. Иначе все – полная бессмыслица. Но больше задавать вопросов не стал и только сказал:
– Я и так выслушал достаточно. Спасибо за доверие, но я отказываюсь.
– Чего вы боитесь?
– Не надо на меня давить, Карл. Я много раз рисковал за нашу страну жизнью. Но то, что вы предлагаете, не стоит моей жизни. Ни моей, ни кого-то другого. Потому что это уже история. Пусть все остается как есть.
– Это вопрос правосудия.
– Никакого отношения к правосудию это не имеет. И поскольку я не знаю, в чем дело, то не суну свою задницу во Вьетнам ради того, о чем вообще не имею представления. Те два раза, когда меня туда посылали, мне хотя бы говорили зачем.
– Мы все думали, что знали, зачем туда едем. Но нам лгали. А теперь вам никто не лжет. Мы просто не говорим вам зачем. Но поверьте мне, это очень важно.
– Тогда мне тоже говорили, что это очень важно.
– Не могу спорить.
Солнце совсем закатилось, поднялся холодный ветер. Мы остались почти одни и молча