Так что если есть эпидемия, кошек тоже нужно брать на учет.
Губернатор сидел, слегка выпучив глаза.
В наступившей тишине стало слышно, как где-то вдали, за огромными окнами, за бетонными стенами, на берегу реки, завыла собака.
– Хорошо… – наконец выговорил Максим Феофилактыч. – Заседание пока прерывается. Минут на сорок. Никому не расходиться. Чурилов! Немедленно привезите сюда пленку. Да, и этих двух телевизионщиков прихватите. И побыстрей, пожалуйста. А вы все, – он обвел взглядом присутствующих, – крепко-накрепко запомните: ни одно слово не должно просочиться за стены этого кабинета. Ни одно! И никому! Даже если шепнете жене – голову оторву. Ясно?
Ильин чуть заметно покачал головой. Ну, хватил Максим. Это уж чересчур…
Он поднялся, на ходу вытаскивая сигареты. Курить хотелось до звона в голове.
Следом за ним, вздохнув свободнее, стали подниматься и остальные.
– Ковригин! – окликнул губернатор.
Начальник здравоохранения замер, отставив необъятный зад.
– Останьтесь. Вы мне нужны. И вы тоже останьтесь, – кивнул он начальнику санэпиднадзора Зинченко.
И, спохватившись, крикнул уже стоявшему в дверях и закуривавшему Ильину:
– Александр Сергеевич! Ты там про какого-то местного знатока рассказывал, помнишь?
– Коростылев! – подсказал Ильин, с наслаждением выпуская в кабинет струю дыма; курить в губернаторских апартаментах строго воспрещалось, и это было элементарной мелкой пакостью за допущенное губернатором хамство.
Максим все понял. Поморщился.
– Ну, так вызови его сюда. Вечерком. Поговорим с ним с глазу на глаз.
– Вызову, – кивнул Ильин и закрыл за собой двери вполне удовлетворенный.

Черемошники

Бракин шел по переулку, по обыкновению высоко подняв голову и рассматривая даль. Возле одного из домов стояла белая «Волга» с «белодомовскими» номерами. Бракин отметил этот факт, как отмечал и откладывал в памяти все мелочи и случайности, замеченные им в последнее время.
Проходя мимо «Волги», в которой дремал скучающий шофер, Бракин взглянул на дом. За забором было видно новенькое, недавно вставленное окно. А в окне – двое мужчин. Одного из них Бракин знал, потому, что часто видел по телевизору. Другого тоже знал, – но откуда, понял не сразу.
Он неторопливо прошел мимо, свернул в Корейский переулок, потом на Чепалова… И лишь когда его мансарда замаячила вдали над опушенной инеем черемухой, Бракин вспомнил.
Белое лицо в очках. Лицо старого человека, с глубокими бороздами на щеках. Очки всегда отражают какой-нибудь свет – фонарный, лунный, солнечный. Поэтому глаз не видно.
Бракин встречал этого старика на улице, в местных магазинчиках. Значит, это к нему сегодня пожаловал в гости сам мэр города.
Войдя во двор, Бракин привычно двинулся к поленнице и остановился: часть дров исчезла. Присмотревшись, Бракин понял: исчезли только березовые дрова. Под навесом теперь лежали одни сосновые.
Это Ежиха, видать, постаралась. И не поленилась же – все березовые перетаскала в дом, на веранду. Да, Бракин, как правило, брал из поленницы только березу – она и разгоралась лучше, и тепла давала куда больше. Но делал это Бракин не по злому умыслу, а машинально, уяснив для себя однажды, что береза для печки лучше.
Бракин покачал головой. Видно, его тут и впрямь считают чужаком. А может быть, и кем-то похуже… Он усмехнулся. Оборотнем, что ли? Ну, что ж тут сказать… Не без оснований.
Хотя, по идее, могла бы сначала сказать: мол, березовые нам самим не помешают, дед-то все лежит, болеет, а мне одной трудно три раза в сутки печь топить. А если, мол, только березовыми, – так можно всего два раза, – утром и вечером. Дед, как заболел, мерзливым стал, – требует, чтоб в доме всегда тепло было…
Но нет, Ежиха просто молча перетаскала дрова.
Запомним и это.
Бракин набрал охапку сосновых поленьев, пошел к своей двери. Краем глаза заметил, как в хозяйском окне шевельнулась занавеска: Бракину даже показалось, что он заметил востроглазое лицо Ежихи.
Поднявшись к себе, он отпихнул ногой радостно бросившуюся к нему Рыжую. Свалил дрова у печки.