Грозный с виду, с тяжелым, хриплым басовитым лаем, он, бывало, пугал прохожих чуть не до обморока. Пугал – и наслаждался. Это была его собственная игра: лежать под забором тихо-тихо, прислушиваясь. Пропустит своих, знакомых, пропустит бомжа по прозвищу Рупь-Пятнадцать, который на зиму остался у здешних цыган в работниках, – а как услышит чужие, торопливые, не слишком уверенные шаги, тут же морду высунет над хилыми досочками забора, да как рявкнет мощным басом!
Прохожих словно сбивало с ног. Спотыкались, отлетали к противоположной стороне горбатого переулка, а то и падали. И тогда Джулька, не скрываясь, с наслаждением начинал лаять – и словно голос треснутого колокола разносился над переулком: «Бу-ух! Бу-ух!»

Никто из чужих, конечно, не знал, что Джулька совсем не кусался. Честно говоря, ему и лаять-то было лень. Но он знал, как действует на людей его лай, а особенно – если он высовывал над забором жуткую, огромную кудлатую голову.
Катать Алешку он не любил. Но катал, понимая, что такова уж его собачья судьба. А вот Аленку… Она была легкая, невесомая. Она нежно щекотала его за большим, как у медведя, ухом, – и он летел, грозно порыкивая на встречавшуюся на пути разную собачью мелочь, а Аленка сзади визжала и то и дело падала с санок в сугроб. Тогда Джулька, пролетев вперед, останавливался, падал на брюхо, и молча ждал, когда Аленка выберется из сугроба и снова угнездится в санках.

Аленка выбежала в переулок. Перед ней, виновато втянув голову в плечи, в своем кургузом пальтишке, из которого он давно уже вырос, стоял Алешка.
– А Джулька где? – спросила она.
Алешка длинно шмыгнул, втягивая в ноздрю отвисшую соплю и сказал:
– Заболел Джулька.
– Как заболел?
– Ну, так… Лежит и молчит. Я его и хлебом кормил, и сахар дал, – он только отвернулся.
Аленка строго посмотрела на своего «кавалера». Поправила на нем криво сидевшую вязаную шапочку. Подумала и строго сказала:
– Пойдем посмотрим!
И зашагала вперед. Алешка плелся сзади, шмыгая носом и как-то по-стариковски покряхтывая.
Джулька – невероятных размеров кудлатый пес, – лежал в стайке, на старом половике.
– Его сюда папка перевел, – шепотом пояснил Алешка. – В будке-то холодно, вот он и перетащил.
Он шмыгнул носом и добавил почему-то:
– Один-то я бы не смог.
– Ты папку просил? – спросила строгим голом Аленка, поглаживая громадный лоб Джульки.
– Ну. Долго просил. Он даже в меня поленом кинул. Матерился – страсть. А потом пошел посмотреть. Видит, – подыхает собака-то. Ну, ему жалко и стало.
– Надо было врача вызвать, – тем же строгим голосом сказала Аленка. – Он ветеринар называется.
– Вете… ранар? – удивился Алешка.
Подумал, шмыгнул.
– Не. Соседи обсмеяли бы. В прошлом году у Хоничевых Кабысдох сам сдох, безо всякого этого ветаранара.
– Ве-те-ри-нар! – строго повторила Аленка.
– Ну… Я и говорю… – кивнул Алешка. Ненадолго задумался, наклонив голову набок.
– Вообще-то папка у меня добрый, ты не думай, – зашептал Алешка. – Даром, что дровами кидается. Ну, или выпьет когда, придирается.
Аленка оглядела уютную стайку.
– Я ему это… старого сена с чердака притащил. Чтоб мягше было. А сено осталось, еще когда папка коз держал. Я однажды вечером поссать побежал – а мимо стайки же. А тут луна. Гляжу – из стайки чертова морда глядит! Черная, рогатая, с бородой! Козел, значит. Высунулся, – и глядит!
Он поежился, шмыгнул, неумело приспосабливаясь, следом за Аленкой, поглаживать могучий лоб Джульки, покрытый вялой мокрой шерстью.
– В общем, до сортира я тогда не добежал, – честно добавил он.
– Да ладно тебе про козлов-то… – поморщилась Аленка.
Наклонилась к Джульке совсем низко, заглянула в слезящиеся глаза. Пес через силу попытался лизнуть ее в руку.
Аленка склонилась еще ниже. Алешка подумал – она его целует. Потом понял, – шепчет что-то. Он молчал, – боялся, что помешает.
Внезапно по огромному телу пробежала судорога. Пес вытянулся, задние лапы заскребли по соломе.
И вдруг затих.
– Помер! – ахнул Алешка. Открыл рот, и по лицу его, смешиваясь с соплями, побежали