голубое мертвящее сияние – бесшумное и смертоносное, в образе безжалостной седой волчицы.
Бракин вывернул доски, ужом скользнул внутрь и вылетел с той стороны лаза, будто у него появились крылья.
Не задерживаясь в гараже, он кинулся к выходу, огляделся, и спрятался за углом, прижавшись к проржавевшей стенке.
Над Черемошниками, в разрывах белесых облаков, плыл холодный колючий месяц. Всё было тихо и мёртво кругом.
Внезапно из тьмы выплыла фигура. Бракин быстро опустил руку в карман, но тут же с облегчением вздохнул: он узнал понурый силуэт бомжа.
– Ну, как сходил? – буднично спросил он.
– Отлично! – Бракин перевел дух. – Ты тут никого не видел? Тогда пошли.
И двинулся к ближайшему поперечному переулку.
– Куда? – опомнился Рупь-Пятнадцать.
– К Алёнке. Или к Андрею, – если дети сообразили перенести Тарзана к нему.

Наташка на секунду замирала возле тёмных домов и, глядя на окна, долго и сосредоточенно прислушивалась. Постояв и уяснив что-то важное для себя, она двигалась к следующему дому. И снова останавливалась, устремив пронзительный взгляд в тёмные окна, в глубину комнат.
Иногда, засомневавшись, она задерживалась возле дома дольше обычного. Ей мерещились запах Девы и смрад старого больного пса. Она ненавидела болезнь и старость. Теперь-то она точно знала, что умирать следует как можно раньше, – задолго до того, как начнутся болезни, и уж конечно до того, как мозг подаст сигнал и включится бомба с часовым механизмом, спрятанная в каждом живом существе. С этого момента отравленные смертью невидимые существа начнут свою работу, проникая с током крови повсюду, до кончиков ногтей, и повсюду заражая смертью бессмертные живые клетки.
Слава Сараме, с ней этого не случилось.
Наташка отошла от очередного дома, принюхалась. Она неслышно и мягко ступала по снегу, она скользила по нему, почти не оставляя следов. Её тело – это было лучшее, что знал за последние перевоплощения беспокойный и вечно неутолённый дух Ка.

Она скользила мимо домов, но некоторые вызывали у нее подозрения. Иногда она не только долго стояла, вглядываясь во тьму спален и сараев. Она перескакивала через штакетник, обходила дом вокруг, заглядывала в окна.
Она видела спящих женщин; среди них попадались и молодые, и даже почти такие же красивые, как она сама; но они не были Девами. От них разило потом, мочой и месячной кровью.
Попадались и старые больные псы. Но все они умирали от включившегося механизма смерти, а не от ран. К тому же они были напуганы, и либо жались в своих конурах, тоскливо и жалобно тявкая во сне, когда месяц заглядывал к ним; либо, если хозяева прятали их в домах, дрожали от ужаса у порогов.
Наташка качала головой, глаза её гасли, и она продолжала свой путь.

Бракин схватил Уморина за плечо и прошипел в самое ухо:
– Т-с-с! Видишь? Вон она!
Уморин встал на цыпочки и начал озираться. Потом рискнул шепотом спросить:
– Кто?
– Наташка. Вернее, то, что от неё осталось.
Уморин вгляделся в дальний конец Стрелочного переулка. И вдруг присвистнул:
– Ба! Да это же Наташка!..
Больше он не успел ничего сказать: Бракин крепко, двумя руками, зажал ему рот.

Ка почувствовал движение позади.
Остановился, подозрительно оглядел переулок.
К счастью, они стояли довольно далеко, в тени забора, к тому же Бракин немедленно поволок слабо упиравшегося Уморина за угол.
– Ты чо? – обидчиво спросил Уморин, едва получив возможность говорить. – Это ж наша цыганка, Наташка! Поди, ходит, спирт предлагает. Или золото там…
– Какое золото?? – прошипел Бракин. – Идем скорее, пока она ещё далеко. Если со Стрелочного начала, – нескоро до Аленкиного дома доберется…
– Дык… – начал было Уморин и умолк, заторопившись за Бракиным.
– Теперь я знаю, почему тебя Рупь-Пятнадцать прозвали, – сказал на ходу Бракин. – Раньше думал: наверное, ему раньше вечно «рупь-пятнадцать» на бормотуху не хватало. А теперь понял. И раньше, и теперь. И не на бормотуху. Так. Вообще не хватает.
– Ну, – согласился Уморин и больше ничего не добавил.

Кто-то мягко трогал Алёнку за плечо,