твои бессильны. Твой враг сейчас не я. Подумай об этом.
Разговору мешали посторонние звуки: кричали люди по рации, радиоволны перебивали друг друга, гудели электромагнитные турбулентные излучения, и на всю эту какофонию накладывался отдаленный стрекот двух десятков вертолетов.
Сарама помолчала, прислушиваясь.
Когда к шуму прибавились хлопки выстрелов, – множество хлопков, – она невольно оскалилась и провыла в пространство:
– Где ты, Саб?
– Здесь.
– Тогда слушай меня: я буду рвать их на куски, я напущу на них всех моих тайных слуг, и все силы тьмы. А что будешь делать ты?
– Помогать тебе.
– Как?
– Ты уже догадалась, – как.
– Ещё нет… – прорычала Сарама. – Но я догадаюсь.

Черемошники
Бракин вошел во двор, но не успел пройти и нескольких шагов, как хозяйская дверь приоткрылась, из-за нее высунулось востроносое сморщенное лицо и голос Ежихи с ненавистью провизжал:
– Явился?
Бракин остановился. Рыжая тоже присела, склонив голову.
Ежиха в голос завизжала:
– А кто стёкла вставлять будет, а?
– Я и вставлю, – ответил Бракин.
Подождал, повернулся и пошел к себе.
– Чтоб сегодня же вставил! – крикнула Ежиха ему в спину и тут же спряталась за дверью.
Бракин кивнул, вошел, начал подниматься по лестнице.
– И чтоб мусор в огороде убрал! – донеслось до него.
Он нагнулся, внимательно осматривая ступени. Рыжая жалась к его ногам, ворчала. Шерсть у нее на загривке приподнялась.
– Ну-ну, не бойся, – сказал Бракин.
Поднялся к внутренней двери. Вся обивка была изрезана в клочья, полосы дерматина свисали вниз, грязно-желтая вата валялась кусками.
Дверь была приоткрыта.
Рыжая испуганно тявкнула, но Бракин не обратил на нее внимания. Он вошел и остановился на пороге.
В комнате был полный разгром. Гулял ветер в разбитое окно, снег лежал на подоконнике и на столе. В одном углу были содраны обои, кровать сдвинута с места, постель разорвана, словно изрезана.
Бракин поднял с пола табурет, присел, не раздеваясь.
– Ну, и что же тут было, Рыжик?
Собачка не ответила. Она подняла морду и внезапно тонко и жалобно завыла. Один глаз у неё совсем заплыл, запекся гнойной сукровицей.
Бракин вздохнул.
– Их было двое?
Рыжая на мгновение прервала вой, потом продолжила.
– Люди или овчарки?
Рыжая тихонько выла.
– Тьфу ты, черт! – не выдержал Бракин. – Ты что, разговаривать разучилась?
Рыжая перестала выть, покружилась, и легла, прижавшись к ногам Бракина.
Бракин посидел, потом встал, обошел комнату, выглянул в окно.
– Коротко говоря, они убежали.
Рыжая молчала.
– И бродят теперь неизвестно, где…
Бракин вздохнул, разбил ковшиком лед в ведре, налил в умывальник, снял шапку и перчатки, и поплескал в лицо ледяной водой.
– Ладно, – сказал он. – Надо окно вставить. Пойдешь в магазин со мной, или останешься здесь?
Рыжая немедленно вскочила.
– Ну, пошли, – вздохнул Бракин.
Когда он проходил мимо хозяйской двери, дверь снова приоткрылась на секунду и Ежиха издевательским голосом сказала:
– Да ты и стеклореза в руках сроду не держал! Чокнутый!
Бракин не ответил.

Стёкла за бутылку водки вставил Рупь-Пятнадцать. Он снова встретился на дороге, когда Бракин нёс, аккуратно держа перед собой, небольшую пачку оконных стекол.
– Могу помочь, – сказал Рупь-Пятнадцать.
– Помоги, – согласился Бракин.
– Сейчас за стеклорезом сбегаю… А рулетка у тебя есть? Ну, тогда и рулетку захвачу.
Пока резал стекло, рассказывал:
– Мои-то цыганята страху натерпелись. И то: родителей потерять, а потом еще это…
– Что – «это»? – рассеянно спросил Бракин; он сидел перед затопленной печью, накинув на плечи старый полушубок, который когда-то подарила ему Ежиха.
– А ты не слыхал? – удивился Рупь-Пятнадцать. – Они же всем табором после похорон в деревню поехали. И там у своей цыганской родни заночевали. Полный дом народу. А ночью кто-то в дом вошел, вытащил девку – её Рузанной звали, – и в лес унёс. Главное – дверь заднюю, со двора, так аккуратно высадил, что никто и не слыхал.
– Кто? – удивился Бракин.
Рупь-Пятнадцать пожал плечами:
– Следы человечьи