заворчали; можно было подумать, что между ними пошла грызня и они вот-вот передерутся.
Они действительно чуть не перегрызлись. Инструкции Белой были понятными и четкими: человек и две собаки. Человек в наличии имелся, собак же видно не было.
Бракин задумчиво посмотрел на них, потом каким-то странным голосом сказал:
– Ну-ка, ребятишки, бабушки и дедушки, давайте-ка быстренько в дом.
– А? – поразилась баба, подумав, что ослышалась.
– Идите в дом, говорю! – зашипел Бракин. – И быстро! Запритесь, никого не пускайте. К вам, кстати, никто в эти дни подозрительный не заходил?
– Заходил, – быстро ответила почуявшая опасность баба. – Милиционер какой-то странный. Помощник участкового. Что попало плел, про Тарзана спрашивал.
– Это не помощник участкового. – Бракин начал подталкивать всех к воротам. – Быстрей, делайте, как я говорю. Объясняться потом будем… На замок! И никаких помощников не пускайте, – никого! Я вернусь, в окно снежок брошу.
Баба торопливо завела детей во двор, – и вовремя: пятеро овчарок, кажется, договорившись, разделились: трое понеслись дальше, а двое повернули к дому Аленки.
Звонко звякнула задвижка за металлической дверью ворот. Потом хлопнула дверь и скрежетнул замок.
Бракин повернулся. И чуть не упал в снег: овчарки неслись прямо на него, оскалив пасти. И казалось, что глаза их светятся в надвинувшихся сумерках.
В этот последний момент Бракин отчетливо понял, что спасти его может только чудо.

Бактин. Городское кладбище

Густых дождался окончания церемонии. Когда толпа цыган стала расходиться, набиваясь в дорогие машины, он выглянул из-за сосен, проследил, куда села Дева.
Когда шум и гам смолкли и машины разъехались, Густых пошел в глубину кладбища. Вернулся он по главной освещенной аллее, с таким видом, будто только что посетил дорогую ему могилу.
Вышел за ворота, сел в машину.
– Ну, а теперь жми! – приказал он шоферу. – Видел, по какой дороге поехала цыганская кавалькада?
– Видел. В сторону Ивановского.
– Вот и догоняй давай.
И надолго замолчал.
Кавалькаду они догнали довольно быстро, и дальше неторопливо плелись в фарватере. Цыганские машины время от времени дружно сигналили, но патрули на поворотах только молча смотрели им вслед.

Уже совсем стемнело, когда добрались до пригородного села, прозванного горожанами Цыганским: треть домов здесь принадлежала цыганам, еще треть – мигрантам из Средней Азии и Кавказа, – все они жили тесными замкнутыми общинами, занимаясь полулегальным и совсем не легальным бизнесом.
Густых велел водителю остановиться на бензозаправке, расположившейся на окраине села. Заправка не работала, только два охранника дремали в стеклянной клетушке. Один из них привстал, увидев машину с «белодомовскими» номерами, но махнул рукой.
Густых не велел включать в салоне свет. «Волга» стояла темная, в самом дальнем углу площадки.
– Подожди здесь, – сказал Густых.
– Ну, уж нет, Владимир Александрович! – сердито сказал водитель. – Вы и так по кладбищу без охраны ходили, а здесь вообще сплошной криминал…
– Тогда езжай домой.
– Да вы что?..
Густых не ответил, вылез, захлопнул дверцу.
И исчез в темноте.

Черемошники

Бракин окаменел. И ему казалось, что собаки мчатся слишком медленно, – он успел подумать о нескольких вариантах, но ни один не показался ему надежным.
Внезапно весь переулок насквозь пробил ослепительный свет: со стороны автобусного кольца, подскакивая на ухабах, несся милицейский патрульный «жигуленок».
Ослепленные псы налетели друг на друга, зарылись носами в снег и перекувырнулись. В ту же секунду Бракин, крикнув изо всех сил:
– Не стрелять!! – в один чудовищный прыжок оказался на крыше довольно высокого металлического гаража, стоявшего между домами.
Один из псов – тот, что споткнулся первым, – учуял Бракина и прыгнул следом за ним. Но едва оскаленная морда оказалась на уровне крыши, Бракин изо всех сил ударил пса по морде валявшимся на крыше горбылем. Пес исчез.
«Жигуль» остановился в десятке метров от гаража, из машины выскочили двое автоматчиков.