камеры для сохранения оставшегося улова. Как бы стремясь выполнить свой долг, сеть с охотой поползла к траловой палубе.

Слава вел Аркадия мимо белоснежного ангара мастерской.
— Ты заметил, как она говорит по-русски? — спросил он. — Просто отлично! Сьюзен — потрясающая женщина. Ее русский намного лучше, чем у той узбечки… Как ее там?
— Динка.
— Да, Динка. Они совсем разучились говорить по-нашему.
Справедливо, ничего не скажешь. Карьеристы, рвущиеся наверх, говорили на неожиданно ставшем популярным «политбюрошном» украинском. Со времен Хрущева лидеры страны родом с Украины пользовались искаженным, замедленным русским языком, заменяя «г» на «х» и «в» на «у», и рано или поздно каждый в Кремле, будь он из Самарканда или из Сибири, начинал изъясняться, как уроженец Киева.
— Ну-ка, произнеси свое имя, — неожиданно попросил Аркадий.
— Слауа, — Слава подозрительно покосился на Аркадия, — а тебе зачем? Опять что-то вынюхиваешь?
Там, где туман встречался с горизонтом, темнела узкая полоска. На ее фоне поблескивал еще один траулер.
Аркадий спросил:
— Сколько «американцев» идет с нами?
— Четыре, как обычно: «Мисс Аляска», «Веселая Джейн», «Аврора» и «Орел».
— И все их команды пришли на танцы?
— Нет. На «Мисс Аляске» была смена экипажа, на «Авроре» — неполадки с рулевым устройством. Поскольку мы сделали передышку на ночь и вдобавок собираемся в Датч-Харбор, на этих траулерах было решено пораньше отправиться в порт. На танцы пришли моряки только с двух оставшихся судов — тех, что плывут с нами сейчас.
— У тебя хороший оркестр?
— Не могу пожаловаться, — осторожно ответил Слава.
Передняя палуба делилась на волейбольную площадку и грузовой отсек, который сейчас и пересекали Слава и Аркадий. Площадку для волейбола со всех сторон окружала сетка, но, несмотря на это, мяч иногда вылетал в открытое море. Тогда капитан аккуратно разворачивал «Полярную звезду» к прыгающему пятнышку — задача не из легких. Все равно что провести слона впритирку к мышке. Однако в Беринговом море волейбольные мячи — редкость.
На «Полярной звезде» американцы жили под каютами русского начальства. Сьюзен еще не успела подойти, но в ее каюте уже сидели трое. Верни, веснушчатого парня, Аркадий уже встречал в кафетерии вместе с Воловым. Его приятель Дей носил очки в металлической оправе, подчеркивающие его немного школьную серьезность. Оба носили потертые джинсы и свитера, которые, несмотря на свою заношенность, были лучше одежды русских. Долговязый Ланц был представителем «Нэшнл Фишериз». Его обязанности заключались в том, чтобы следить, не берет ли «Полярная звезда» некондиционную рыбу. Отправляясь на работу, он облачался в брезентовый комбинезон и шерстяную рубашку-ковбойку с нарукавниками. На одной руке он носил резиновую перчатку, другая перчатка как платок свисала из кармана. С полусонным видом он развалился на откидной скамье, согнувшись в три погибели. К его губам прилипла сигарета. В ожидании Сьюзен Слава разговаривал со всеми троими по-русски с восторженной непринужденностью друга, ровесника и близкого по духу человека.
Каюта Сьюзен отличалась от других. Две койки вместо четырех, хотя жила одна, будучи единственной американкой на борту. В каюте стоял холодильник «ЗИЛ» в половину человеческого роста. В воздухе витал аромат растворимого кофе. На верхней койке стояла пишущая машинка и книги в картонных переплетах: Пастернак, Набоков, Блок. Аркадий заметил, что все издания были на русском языке. В любом советском магазине такие издания расходятся за считанные секунды, а на черном рынке они стоят сотни рублей. Эти книги — подлинные сокровища. Неужели Сьюзен их читает?
— Объясните, пожалуйста, — попросил Дей Славу, — кто ваш спутник?
— Советские рабочие — люди разносторонние. Матрос Ренько — рабочий с конвейера, но у него есть опыт в расследовании несчастных случаев.
— То, что случилось с Зиной, — ужасно, — заметил Берни. — Она была потрясающей девушкой.
Ланц выпустил кольцо дыма и лениво спросил по-английски:
— Откуда ты знаешь?
— А что