в зашкалившую стрелку.
Аркадий выдохнул и откинулся на спинку кресла; лейтенант следил за ним встревоженным взглядом. У него были основания беспокоиться. Одно дело, когда молодой мужественный радист проводит на секретную разведстанцию честную советскую девушку для того, чтобы соблазнить ее, и совсем другое — доверить военные тайны какому-то преступнику.
— Мне очень жаль. — Николай не мог более вынести напряженной атмосферы. — Я хотел позвать вас сюда пораньше, когда условия приема были лучше, но тут поднялся такой шум по поводу потерянного трала, пошли переговоры с Сиэтлом и Управлением… На «Веселой Джейн» это была последняя сеть.
— Торвальд?
— Да, норвежец. Он обвиняет нас, а мы его: он переборщил с максимальным весом. Потерял трал и все навесное оборудование. В таких льдах его не выловишь, вот ему и приходится возвращаться в Датч-Харбор.
— Значит, с нами остается только «Орел»?
— Компания уже направила к нам три рыболовецкие шхуны. Там не могут оставить такой плавзавод, как наш, с одним-единственным вспомогательным судном.
— Зина говорила тебе, что она пловчиха?
Николай закашлялся.
— Она говорила только, что умеет плавать.
— А сейчас на судне есть кто-нибудь еще, кого бы ты встречал в «Золотом Роге»?
— Нет. Послушайте, можно я задам вам вопрос? Что вы будете писать в вашем рапорте обо мне? Похоже, что вы все знаете.
— Если бы я знал все, я не стал бы задавать вопросы.
— Да-да, но все же, вы обязательно упомянете и мое имя? — Николай придвинулся поближе, Аркадию подумалось, что он из тех юношей, которые в школе пытались из-за плеча учителя подсмотреть, какую оценку он им ставит в журнал. — У меня нет никакого права вас спрашивать, но я хочу попросить вас об одном: подумайте, что со мной будет, если все это будет изложено в вашем рапорте. Это не ради меня! Моя мать работает на консервной фабрике. Я постоянно шлю ей отрезы флотского сукна, она шьет из него юбки и брюки, а потом продает друзьям — денег-то не хватает. Она живет только ради меня, и какая-нибудь дурная весть просто убьет ее.
— Не хочешь ли ты сказать, что я буду отвечать, если в результате твоего предательства твоя мать умрет от горя?
— Конечно нет, ничего подобного!
Владивосток будет прослушивать Зинины записи вне зависимости от того, что может случиться с Аркадием. При условии, что Зина сама очутилась в каморке у самого днища, лейтенанту светит, самое большое, гауптвахта.
— Прежде, чем мы сойдем на берег, советую тебе поговорить с Гессом. — Ему хотелось побыстрее уйти из радиорубки. — А там видно будет.
— Я вспомнил еще одну вещь, относительно денег. Зина никогда их не просила. Она хотела только, чтобы я принес ей игральную карту, даму червей. Не в качестве платы, а…
— Сувенира?
— Я отправился к офицеру, ответственному за культурные мероприятия, чтобы попросить колоду. Вы не поверите, но у нас здесь на всех всего одна колода карт. И по его улыбке я понял, что он знает.
— Кто же был этим офицером? — Аркадий спросил, отдавая себе отчет в том, что, поскольку должность эта была низшей во всей корабельной иерархии, из всего экипажа на нее подходил только один человек.
— Слава Буковский.
Ну кто же еще?

Глава 25

Аркадий обнаружил Славу сидящим на верхней койке в наушниках рядом с валяющимся на одеяле плеером. Во рту у Славы был мундштук саксофона, босые ступни дергались в такт музыке. Аркадий уселся за стол с таким видом, будто, проходя мимо, решил заглянуть на концерт. В каюте горела только одна забранная плафоном лампочка, но и в ее неярком свете можно было разглядеть обстановку офицерской каюты: рабочий стол, книжные полки, довольно большой холодильник, часы в водозащитном корпусе; неужели вода в случае чего ринется именно к Славе Буковскому, подумал Аркадий. Он напомнил себе о необходимости сдерживаться, ведь до настоящего момента Слава успешно скрывал свою связь с Зиной. На книжной полке стояли обычные для культработника книги: сборники песен, популярные в народе игры, несколько жутких томов ленинской мысли и какие-то справочники