пентоталом натрия, и тогда, не замечая, натыкался на дерево. Он выходил на прогулки, как обычно поступают люди, когда чувствуют, что это единственный способ прийти в себя. Прочь из дома, подальше от полотенец, брошенных на кровать на случай, когда от инъекций его начинало ломать. Допрос — это в значительной мере процесс следующих друг за другом родов, но с каждым разом все более неуклюжим способом, когда повивальная бабка пытается дюжину раз, но каждый раз по-новому, принять одного и того же младенца. Аркадий ходил до тех пор, пока кислород не нейтрализовал дневную дозу отравы, тогда он садился где-нибудь в тени дерева. Поначалу Приблуда настаивал на том, чтобы он сидел на солнце, понадобилась неделя, чтобы он разрешил сидеть в тени.
— Я слыхал, что сегодня — ваш последний день, — ухмыльнулся Приблуда, — последний следователь, последняя ночь. Я приду за вами, когда будете спать.
Аркадий закрыл глаза и слушал насекомых. С каждой неделей становилось немного жарче, а насекомые трещали немного громче.
— Хотите, чтобы вас похоронили здесь? — спросил Приблуда. — Вставайте. Мне уже надоело, пошли.
— Ступайте на свой огород, — сказал он, не открывая глаз, надеясь, что майор наконец уйдет.
— Вы, наверное, здорово ненавидите меня, — помолчав, сказал Приблуда.
— У меня на это не осталось времени.
— Не осталось времени? У вас ничего не осталось, кроме времени.
— Когда я не сплю, не одурманен наркотиками и в состоянии думать, у меня нет времени беспокоиться из-за вас. Вот и все.
— Я же собираюсь вас убить.
— Не расстраивайтесь, не придется.
— А я и не расстраиваюсь, — повысил голос Приблуда. Овладев собой, добавил: — Я ждал этого целый год. Вы ненормальный, Ренко, — сказал он с раздражением. — Забываете, кто здесь кто.
Аркадий промолчал. Над полем раздавался торжествующий писк пичуг, одолевающих ворону; он звучал в небе как музыкальный такт. По самолетам Антонова ближнего радиуса действия, по регулярной частоте полетов и по направлению на целительный юг он определил, что находится в часе езды от аэропорта «Домодедово», расположенного недалеко от Москвы. Все допрашивавшие его психиатры были из московской клиники КГБ имени Сербского, поэтому он предположил, что Ирину держат там.
— Ну и о чем же вы тогда думаете? — раздраженно спросил Приблуда.
— Я думаю о том, что раньше не знал, как думать, и чувствую, что теперь наверстываю упущенное. Не знаю, как сказать. По крайней мере впервые это не возносит меня. — Он открыл глаза и улыбнулся.
— Вы ненормальный, — серьезно сказал Приблуда.
Аркадий встал и потянулся.
— Рветесь к своим семенам, майор?
— Зачем спрашиваете, черт вас возьми!
— Тогда скажите, что вы человек.
— Что?
— Мы возвращаемся, — сказал Аркадий. — Только вам нужно сказать, что вы человек.
— И не подумаю. Что это еще за игра? Вы до того ненормальный, Ренко, что меня воротит.
— Не так уж трудно сказать, что вы человек.
Приблуда мелкими шажками быстро зашагал по кругу, будто ввинчиваясь в землю.
— Вы сами это знаете.
— Скажите вы.
— Я вас убью — только за это, — пригрозил Приблуда. — Но чтобы закончить с этим… — и монотонно произнес: — Я человек.
— Очень хорошо. Теперь пойдем, — и Аркадий направился к дому.

* * *

На этот раз его допрашивал врач с беспокойными руками, который однажды выступал на собрании в прокуратуре.
— Теперь позвольте изложить мои выводы, — сказал он в конце их беседы. — На каждое слово правды, услышанное от вас и от Асановой, приходится слово лжи. Ни вы, ни она непосредственно не участвовали в клике Ямского — Осборна, но косвенным образом были связаны с ней и, кроме того, были и до сих пор связаны между собой. С вашим богатым опытом следователя и ее длительным опытом в качестве неблагонадежной вы надеетесь нас запутать и выиграть. Ваши надежды нереальны. Ни у одного преступника надежды не оправдываются. И вы, и Асанова страдаете синдромом патогетеродоксии. Вы переоцениваете свои личные возможности. Вы чувствуете себя изолированным от общества. Вы быстро переходите от возбуждения к