Она, видимо, не понимала, что делала… Наверняка. Ее напоили, да? Но я ее ни в чем не виню. Она не виновата. Виноват тот, кто сделал это. У нас был приличный фотокружок, я и сам неплохо фотографировал и сразу догадался по глубине резкости, по фокусу, что снимали откуда-то из укрытия. Понимаете?
Куратор кивнул.
— Да, понимаю.
— Ну, вот. Я отбирал эти фотографии. Но это было бессмысленно. Они были у всех. Потом в казармах появились самодельные колоды карт. Порнографических. И везде — она! А на пиковом тузе можно было различить какого-то мерзкого типа. Совершенно голого. Он стоял рядом с ней, но его лица не было видно — только неумелую татуировку на левом плече: огромный удав обвивает обнаженную женщину. Это было так ужасно! Я искал его. На всех курсах. И однажды, когда уже вроде бы все утихло, а начальники курсов отобрали все карточные колоды… Я увидел его в бане. Увидел эту татуировку.
— И что?
— Мы дрались. Я ударил его шайкой по голове. У него вот тут, слева, над ухом, до сих пор должен быть шрам. Было много крови, меня стали оттаскивать, но я не унимался. Потом я неделю сидел в карцере — Академия все-таки, военное заведение. А когда вышел, снова отправился к нему. Но только он был уже не один. И меня банально отметелили. И я из карцера попал в лазарет. А потом…
— Я, кажется, уже догадываюсь, что вы сделали, — мрачно улыбнулся куратор.
— Ну да! Я снова стал искать этого подлеца. Но руководство курса отправило его в десятидневный отпуск. Домой. А меня вызвал к себе начальник и сказал: «Успокойся, парень. Все уже случилось. То, что нельзя исправить, можно забыть. Другого выхода нет. Я освобождаю тебя от занятий — на неделю. Поброди по городу, приди в себя». И выписал мне увольнительную.
— И что потом? — куратор, казалось, заинтересовался его рассказом. Теперь он следил за машиной наблюдения вполглаза.
— Ну, конечно, я пошел искать ее. Я часами слонялся вокруг того места, где мы расстались. И на четвертый день я ее увидел. Она шла в какой-то застиранной блузке, в безобразно сидящих «вареных» джинсах… Мода была такая, если вы помните. С Обводного канала дул ветер, в скверах шелестела первая пыльная листва… А мне она казалась еще прекрасней, чем тогда, на балу. Ну, и… Я догнал ее. Взял за руку, остановил. Она… высвободила руку.
Как-то затравленно посмотрела. В глазах у нее был страх. Страх и… такая обида, что я чуть не закричал от боли. Я хотел очень много ей сказать… И не смог. Знаете, смешно… Я все силы потратил на то, чтобы не заплакать. Стоял как дурак и крепился, чтобы не заплакать. И тогда она встала на мысочки… — я не говорил вам, что она была очень маленькая? Ниже меня на целую голову — и поцеловала в щеку. И все. Она ушла и сделала такой жест рукой… Мол, не догоняй. Не надо. А я остался на месте.
Кашинцев с ожесточением задавил короткий окурок, который уже жег ему пальцы.
— Вы ее больше не видели? — спросил Валерий Алексеевич.
Кашинцев достал пачку сигарет и долго не мог ее открыть: дрожащие руки никак не хотели слушаться. Он сокрушенно вздохнул и убрал пачку обратно в карман.
— Нет, — ответил он. — Я ее больше не видел.
— Мне кажется, — осторожно вступил куратор, — вам нужно было найти другую девушку. «Лечи подобное подобным», говорят. Наверное, это помогло бы забыть… Ну, и…
— Да были у меня другие девушки, — отмахнулся Игорь. Он немного замялся, но потом решил быть откровенным до конца: — Три. Очень хорошие, милые, красивые… Но… Другие. Совсем другие. Не такие, как она.
— А вы не пробовали найти ее? Через адресный стол?
— Видите ли, — Кашинцев встал со ступенек и потянулся. Он пытался бодриться, но голос его по-прежнему дрожал. — Я так и не узнал ее имени. Вот так… Глупо, правда? Что может быть глупее?
— Ну… Я бы не назвал ваш поступок глупым, — в голосе куратора слышалось уважение. — Скорее, наоборот. Извините, что говорю это… Конечно, это не совсем… Красиво, что ли? Но вы могли бы узнать ее имя от этого… С татуировкой. Его-то вы знаете?
— Конечно, знаю. Это тот самый подонок, из-за которого мы здесь