получше, чем манную кашу.
Гарин почувствовал, как дочь прижалась к его щеке, и ощутил прилив нежности… и гордости. Странно, но похвала грязной нищенки подействовала на него ободряюще. Возможно, если бы Ирина почаще говорила что-нибудь подобное…
Ирина… Он обязательно поговорит с ней. Но сначала надо выбраться отсюда.
— Миша! Иди в тот конец вагона. Мы — за тобой.
Толстяк слушался Гарина беспрекословно. Он признал его право старшего и даже не думал возражать. Он только спросил:
— В какое окно будем вылезать? Справа или слева?
— Не имеет значения, — ответил Гарин. — Теперь контактный рельс не под напряжением. Полезем туда, где места больше.
— Угу, — согласился толстяк.
Маленький отряд двинулся вперед. Внезапно Гарину показалось, что сквозь шум воды он сумел различить человеческий голос.
— Стоп! — сказал он. — А ну-ка тихо! Вы ничего не слышите?
— Это, наверное, бурчит у меня в животе, — начала Галочка, но Гарин рявкнул:
— Тихо! Замолчите все! — сказать просто «заткнись» он почему-то не решился.
Снова шум бегущей воды. И больше ничего.
«Наверное, показалось», — подумал Гарин и хотел уже идти дальше, но вдруг явственно услышал мужской голос.
— Помогите! Эй, вы там…
Громкое бульканье, словно кричавший пускал пузыри.
— Эй!!! Помогите! Меня зажало! Помогите!!!
Гарин посмотрел на толстяка. Он прекрасно видел и понимал всю гамму чувств, отразившихся на его лице.
«Может, лучше сделать вид, что мы ничего не слышали, а? Я так, например, почти ничего. И даже если слышал, то я легко смогу это забыть. А ты?»
Гарин не мог.
— Ксюша, посиди немножко. Мы быстро, — сказал он, опуская дочь на сиденье. — Галина! Будь рядом. Держи ее за ногу, чтобы девочке не было страшно одной.
— Командир… А может, это… — хрипло сказала Галочка, и Гарину показалось, что она облизала пересохшие губы. — Пленных не берем?
Проблема заключалась в том, что Гарин тоже так считал. Он находил это более… разумным. Прагматичным. Это был самый естественный выход, но Гарин не мог думать о нем без отвращения.
— Еще слово, и останешься здесь. Поняла?
— Да как скажешь. Ты только давай побыстрее, ладно?
Гарин взял ее руку и положил Ксюше на колено.
— Мы быстро. Михаил! Михаил?
Толстяк скривился, будто ему предлагали съесть тухлую крысу. Затем он глубоко вздохнул:
— Конечно… Надо помочь… — но его интонация выражала прямо противоположное.
Гарин отобрал у Михаила факел, и они пошли назад — туда, откуда доносился голос.

Константинов не знал, сколько времени он провел без сознания. Минуту? Две? Пять? Он затруднялся с ответом.
Да это было и неважно. Гораздо важнее было другое. Когда он пришел в себя, все вокруг изменилось, и самым разительным изменением стала непроницаемая черная темнота.
Он потерял всяческие ориентиры и теперь с ходу не мог сообразить: где верх, где низ? Где право, где лево?
Самое сильное и постоянное впечатление — острая боль в правой ноге.
Константинов ощущал под руками холодный гладкий металл — стенки соседних вагонов, сошедших с рельсов и упершихся друг в друга.
Ступню зажало, будто в капкане. Но, что было хуже всего, он не мог найти опоры, так и висел, сходя с ума от боли.
Набежавшая волна охладила спину, слегка привела его в чувство. Это было неплохо, однако означало новую опасность — вода прибывала.
А она действительно прибывала, и очень быстро. Константинов не успел бы сосчитать до десяти, а уровень воды уже поднялся до плеч. Еще немного, и он захлебнется.
Владимир что было сил уперся руками в стенки вагонов и попытался найти опору для левой, свободной, ноги. Тогда можно было бы кое-как согнуться и, ухватившись за правую ногу, постараться вытащить ее из железного плена.
Новая волна перекатила через голову, оглушив его. Водяная атака была неожиданной, невидимой, и оттого еще более страшной. Константинов почувствовал, как его охватывает панический ужас.
Вода поднималась, а он висел в тоннеле над рельсами, и его захлестывали набегавшие из темноты волны.
Желая придать себе уверенности (скорее доказать, что он еще жив и может