бычок, сорвавшись с ногтя, описал стремительную дугу и упал в воду.
— Пойдем домой… — сказал старик, и они побрели назад.
От речной сырости вступило в поясницу; старик поморщился и стал прихрамывать.
Он шел, держась рукой за больное место, и вдруг желчно сказал, продолжая начатый разговор:
— А знаешь, дурак ты, если ставишь на тополь… Что с ним будет? Он, как мы, только с виду трухлявый, а внутри еще ничего…
То ли пес понял его слова, то ли просто правильно уловил интонацию; он трижды вильнул хвостом и улыбнулся, обнажив коричневые стершиеся клыки.
— Проклятый радикулит, — ругался старик. — Говорят, надо носить пояс из собачьей шерсти. Сдохнешь — сделаю из тебя пояс. Так что давай не тяни!
Пес знал, что старик шутит. Когда он сдохнет, то хозяину будет очень плохо. И он вряд ли уже заведет другого пса. Побоится, что очень скоро тот останется один и превратится в завсегдатая окрестных помоек. Поэтому пес не обижался на грубоватый юмор старика.
— Попомни мое слово — и дом этот не упадет, и тополь не сгниет… Гораздо раньше буксир провалится к чертовой матери прямо в метро и будет катиться аж до самой «Баррикадной», а то и до «Лубянки».
Он снова засмеялся, и смех был похож на карканье.
— Потому что так не бывает на свете: курить — и не кашлять, пить — и не маяться похмельем… Залезать под землю — и не думать о воде. Разве я не прав, старина? Канал-то ведь костями вымощен… Вот так вот, друг…
Пес кивнул. Дома его ждала миска с разваренной картошкой и мясная обрезь, прокрученная через мясорубку.
В конце концов, месяц назад им исполнилось сто на двоих, и какое им до всего дело? Дом, тополь или буксир? Они твердо решили прожить еще одну зиму. А потом — если получится — лето.
И отпраздновать сто два на двоих.

Андрей Гарин стоял у подъезда своего бывшего дома и поглядывал на часы. Десять минут девятого. Дочка задерживается. Как бы не опоздать.
На асфальте кое-где поблескивали блюдечки луж. Всю ночь шел дождь. К утру он перестал, но Гарин не сомневался, что сегодня будет еще много воды.
«Видимо, небесный сантехник опять запил, а кроме него починить этот протекающий краник некому».
Он посмотрел на небо. Серая, набухшая влагой пелена придавила город, словно тяжелым ватным одеялом.
— Так… Ну и где же моя принцесса? Гарин перевел взгляд на окна четвертого
этажа, будто хотел заглянуть внутрь, увидеть, что там сейчас творится. Наверняка привычная утренняя неразбериха.
Ксюша с нарочитой неторопливостью укладывает в портфель учебники, тетрадки и пенал, а Ирина мечется с феном в руках между кухней и ванной, отдавая короткие, но весьма энергичные приказания.
— Ты проверила ключи? Не забудь ключи, а то будешь сидеть под дверью, пока я не вернусь… Ксения! Я к кому обращаюсь? Ксения!!!
— Ну что, мама?
Гарин явственно услышал недовольный голос дочери.
— Ты взяла ключи?
— Взяла.
Ирина выдавливает на ладонь мусс для укладки и втирает его в волосы.
— И прекрати крутиться на уроках! Мне надоели эти бесконечные замечания в дневнике! Ксения! Ты слышишь меня?
Слышит. По утрам Ирину слышат даже соседи по лестничной площадке. И Ксюша, конечно, тоже. Просто не реагирует — маленькая уловка, позаимствованная у отца.
Двенадцать лет Гарин был частью этой ежеутренней суеты. Двенадцать лет… А потом…
Гарин похлопал по карманам, но, подумав, решил не закуривать. Ксюша вот-вот должна выйти. Он не успеет, придется выбрасывать почти целую сигарету. Нет, позже. Он покурит на работе, перед «пятиминуткой».
Зайдет в ординаторскую, переоденется в белый халат, достанет баночку «Nescafe» и заварит сразу две ложки в большой чайной кружке.
— Плебейская привычка! — всегда морщилась Ирина. — Как ты можешь пить растворимый кофе?
Себе она варила в турке. Добавляла корицу, аккуратно снимала поднимающуюся пенку и выкладывала ее в чашечку…
Конечно, ее кофе был хорош, и Гарин это признавал. Просто ему было лень возиться, поэтому он довольствовался растворимым.
От приятных мыслей — о чайной чашке горячей коричневой жидкости с душистой сигареткой — мягко засосало