правда, Джексон?» Он глупо хихикнул: «Ничего, ничего…» «Да какое там „ничего“! Ты посмотри, начальник, у нее же все на месте. Я так думаю, этот Хью Хеффнер, черт бы его побрал, в своем „Плэйбое“ даром времени не терял. Уж он-то знает толк в том, что у бабы между ног спрятано, правда, Джексон?» Негр одобрительно кивал: «Конечно, знает, конечно…» Я подмигнул ему: «Слушай, Джексон, а как насчет?.. Ты и она, а? Как?» Он тупо уставился на меня: «Что?» Ну и козел! «Что? Что? Ты хотел бы ее ноги себе на плечи положить, а? Это ведь не страшно, что она белая, правда? Зато девочка в самом соку, скажи, Джексон?» Он не успел ответить. Лифт заскрежетал и остановился. Я уже думал, что мы так до неба подниматься будем. Я толкнул тележку, с места не так-то легко ее сдвинуть, но Джексону надоело, видно, стоять или сидеть без всякого смысла: «Дай-ка я тебе помогу, парень», - и мы вдвоем налегли на тележку и выкатили ее с площадки лифта. Негр вернулся, и я бросил ему вслед: «Знаешь, Джексон… Ты все-таки передай своему малышу, что я ему желаю удачи, ладно?» Он выглядел очень расстроганным: «Спасибо тебе, Бак! За все спасибо, дружище!» А я покатил по двору тележку, бормоча: «Это тебе спасибо, Джексон! Тебе спасибо…», - и завопил, как резаный, чтоб слышала тюремная охрана:
«Везу белье в прачечную, начальнички. Белье в прачечную везу».
Внутренние ворота открылись, и я вкатил тележку во дворик. Темнота на улице - глаз выколи! Если бы не прожектор охраны, не сразу и сообразишь, куда ехать. Теперь миновать вышку с часовым - и бегом к стене дизельной, в спасительную тень. Вспомнил Джексона и вполголоса, обращаясь к Мэнни и надеясь, что он меня слушает, говорю: «Видал такого?.. Эти белые кошечки все время достают сукина сына Джексона…» Из глубины тележки донеслось глухо: «Заткнись!» И это вместо благодарности?.. У дизельной я тормознул: «Все в порядке, приятель. Вылезай! Вылезай…» Белье зашевелилось, и показался Мэнни. Он отряхнулся, расправил с хрустом плечи, перемахнул через борт тележки. Я нерешительно сказал ему: «Ну, давай, топай…» Мэнни на ходу ответил: «Спасибо, малыш». Я теперь твой должник», - и исчез за дверью дизельной. Все заготовленные заранее речи выпали из моей памяти, голос в один миг сел, и я прохрипел: «Эй, Мэнни… Возьми меня с собой», - но дверь медленно закрылась за ним. Я затоптался на месте: «Вот черт! Я тоже иду», - и начал зачем-то вытряхивать грязное белье из тележки: «Я тоже иду, дружище! Провалиться мне на этом месте»… Мне понадобилось несколько секунд, чтобы решиться. В конце концов, почему Мэнни может на это пойти, а я - нет? «Да, черт возьми, я иду! Я иду, Мэнни. Я тоже делаю ноги…» - и, приоткрыв дверь, я скользнул в кромешный мрак дизельной.
Когда глаза привыкли к почти полной тьме, я увидел в глубине здания, рядом с огромной застывшей машинной глыбой, голого Мэнни, который мазал себя каким-то дерьмом и обматывал кусками ленты-липучки. Мне показалось на мгновенье, что он свихнулся, и я окликнул: «Эй, Мэнни!..» Голос мой гулко отозвался в стенах дизельной, и Мэнни раздраженно оборвал меня: «Заткнись, кретин! Что ты здесь делаешь?» «Ну, я подумал, может, я пригожусь тебе, приятель…» Он снова презрительно проговорил: «Да что от тебя толку?» Я взорвался: «Да пошел ты… У меня две руки, а у тебя, что ни говори, одна. И потом, я ведь могу не только самого себя тащить, так что… В общем, смотри…» Уже спокойно Мэнни добавил: «Я взял теплые свитера». Он хотел остановить мой порыв, но еще больше подстегнул меня, и я завопил: (если можно завопить почти шепотом): «Вот сукин сын! Посмотрите-ка на этого придурка» Наверное, Мэнни был покорен именно тем, что я не сломался под его напором. Он сказал только: «Ладно. Раздевайся. Обмазывай себя тюленьим жиром и обматывай липучкой…»
Я начал раздеваться и, чем больше снимал с себя одежды, тем сильнее чувствовал дьявольский холод зимней аляскинской ночи. К тому же меня колотила дрожь исчезающего напряжения после поединка с Джексоном, и я лишь бормотал: «Ладно… Ну, держитесь… Ладно…» Когда