своего скакуна, своего бешеного беглеца. Я раскачиваюсь… Сумасшедший наездник. Свободный наездник… Я раскачиваюсь, и мне осталось только прыгнуть. Вот он, конец пути, вот он, уже виден. Я прыгну и взлечу. И Рэнкен, как те полицейские, уже не сумеет меня остановить. Осталось совсем немного. Совсем чуть-чуть. Я раскачиваюсь в последний раз. Если бы Джона меня видел в эту минуту! И другие ребята из Стоунхэвна! И мои «ангелы», если бы вы меня сейчас видели! Но они обо всем узнают. Бак расскажет им, что я вырвался на свободу. Что я выиграл у Рэнкена. Что я взлетел птицей на сбежавшем локомотиве. Я соврал Баку: свобода пахнет не дерьмом. Свобода пахнет снегом, светом и мягкой, только что скошенной травой. Если бы Джона меня сейчас видел! Прыгаю…
На полном ходу Лок, в щепки разносивший любые преграды, что встречались на его пути, уткнулся своим крутым стальным лбом в ледяной завал и за несколько секунд до столкновения увидел, что за новой преградой нет рельсов. Лок понял, что попал в тупик. Но это не помешало ему, когда он, сминаясь в гармошку, много раз переворачивался вдоль и поперек своей оси, каждой клеточкой огромной металлической туши гордиться тем, что никто не сумел укротить его. Ник-то, кроме одного безумца, который медленно шел, раскачиваясь, по крыше Лока и что-то бормотал про запах травы. В меркнущем сознании старика Лока пронеслось: «И все-таки это лучше, чем…»

«Даже самый злобный зверь способен испытывать жалость.
Я жалости не знаю, а стало быть - я не зверь».
(Уильям Шекспир. «Ричард III»)