где, как он уверял, находилась г-жа Монтони; это встревожило ее, но опять-таки она сообразила, что толщина пола в этом массивном здании может не пропускать никаких звуков сверху. Но вот во время затишья между двумя порывами ветра она отчстливо различила шаги Бернардина, спускавшегося во двор, и ей даже показалось, будто она слышит его голос; но тут опять загудел ветер, заглушая всякие звуки.
Чтобы рассеять свои сомнения, Эмилия тихо подошла к двери и попыталась отворить ее, но та оказалась запертой… Ужасные предчувствия, осаждавшие ее за последнее время, вернулись к ней с удвоенной силой и уже не представлялись ей преувеличениями трусливой души, а как будто были ниспосланы свыше, чтобы предостеречь ее. Теперь она уже не сомневалась, что г-жа Монтони убита, быть может, даже в этой самой комнате, и что ее, Эмилию, завлекли сюда нарочно с целью погубить. Лицо, обхождение и слова Бернардина, когда он говорил о ее тетке, подтверждали самые худшие опасения Эмилии. Несколько минут она даже не имела сил думать о средствах к бегству. Она вся насторожилась, но не слышала шагов ни на лестнице, ни в верхней комнате; вдруг ей показалось, что опять раздается голос Бернардина внизу; она подошла к решетчатому окну, выходившему на двор — попытаться, не увидит ли чего. Стоя у окна, она ясно услыхала звук его грубого голоса в перемежку с завываниями ветра; но эти звуки опять гак быстро заглохли, что их значение трудно было истолковать. Потом во дворе мелькнул свет факела, по-видимому, исходивший из-под ворот, и длинная тень человека, стоявшего под сводом, обрисовалась на каменных плитах мостовой. Эмилия, судя по размерам этой фигуры, заключила, что это и есть Бернардин; но другие глухие звуки, доносимые ветром, вскоре убедили ее, что он не один и что его спутники не из таких, которым знакомо чувство сострадания. Очнувшись от первого потрясения, она подняла лампу, чтобы осмотреть комнату, где она находилась, и убедиться, нет ли какой возможности снастить бегством. Комната была обширная, с дубовой обшивкой по стенам; других окон в ней не было, кроме единственного решетчатого оконца, не было и другой дври, кроме той, в которую она вошла. При тусклом свете лампы она, однако, не могла сразу охватить все пространство комнаты; мебели она никакой не заметила, кроме, впрочем, железного кресла, привинченного к полу посреди комнаты; непосредственно над ним свешивалось с потолка на цепи железное кольцо. Долго глядела она на эти предметы с изумлением и страхом; наконец заметила еще внизу железные брусья, очевидно приспособленные с целью сжимать ноги, а на ручках кресла кольца из того же металла. Чем больше она наблюдала, тем больше убеждалась, что это орудия пытки… Ее поразила мысль, что каких-нибудь несчастных когда-то, вероятно, приковывали к этому креслу и замаривали голодом. Она похолодела… но каково было ее отчаяние, когда в ту же минуту у нее мелькнула мысль, что ее тетка могла быть одною из жертв, и что вслед за тем расправятся и с ней самой. Острая боль пронзила ее мозг, она едва удержала в руках лампу; озираясь кругом и ища поддержки, она бессознательно хотела сесть в железное кресло; но вдруг, очнувшись, она в ужасе отскочила от кресла и бросилась в отдаленную часть комнаты. Там она опять стала искать, на что бы сесть, но мебели никакой не оказалось; она заметила только темный занавес, который, спускаясь с потолка до самого пола, был растянут во всю ширину комнаты. Хотя ей было дурно, но вид этого занавеса так поразил ее, что она устремила на него взор, полный изумления и страха.
Казалось, за этим занавесом скрывается какой-то тайник; она и желала и боялась поднять его и заглянуть, что за ним скрывается; два раза ее удерживало воспоминание о страшном зрелище, которое дерзкая рука ее разоблачила, подняв покров с мнимой картины в одном из покоев замка, но вдруг ей вообразилось, что вот этот самый занавес скрывает труп ее убитой тетки; тогда, в припадке отчаяния, она ухватилась за него рукой и отдернула… Глазам ее представился труп, распростертый