фри.
— Как ты себя чувствуешь? Как ребенок?
Её рука машинально легла на живот, и мне казалось, что я замечаю, как увеличилась её талия. Но это, видимо, всего лишь разыгралось моё воображение.
— Чувствую я себя просто паршиво. Почти каждое утро у меня рвота. И по вечерам иногда тоже, — она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах счастливый блеск. — Я видела ребеночка, Саймон! В пятницу я прошла ультразвуковое исследование. Он — настоящий человечек. У него есть головка, он двигается и все такое прочее!
Я страшно пожалел, что не присутствовал на УЗИ, но вслух ничего не сказал.
Дождь прекратился.
— Пошли отсюда, — сказал я.
Мы вышли из закусочной. Я не знал, где мы находимся, и мне было совершенно безразлично, куда мы шагаем.
— Вначале я не собиралась приходить, — рассказывала Лайза. — Но затем, как ты и рассчитывал, извлекла письмо из мусорного бака и, прочитав его, вошла по телефону в сеть «Нет Коп». Я просидела над файлами до утра и пришла к выводу, что с «Невроксилом-5» что-то определенно не так. Но видеть тебя все равно было выше моих сил. Я сказала Эдди, что не пойду. А затем, когда миновало время встречи, я стала чувствовать себя все хуже и хуже. Хорошенько подумав и вспомнив о тете Зое, я, в конце концов решила, что мне следует с тобой встретиться. И ты все еще был там!
— Еще немного и меня бы там не оказалось, — сказал я, сжимая её руку.
Мы шагали по лужам, лавируя между прохожими. Над нашими головами в разрывах облаков появилось голубое небо, и отдельные лучи солнца упали на умытые дождем викторианские строения, придавая этому изрядно потертому царству хиппи совершенно новый, сказочный вид.
— Что ты все это время делал? — спросила она.
Я рассказал ей все. Я долго и подробно говорил о «Ревер», о «Био один», об Арте, Джиле и Крэге, о том, как в меня стреляли и, конечно, о ней. Все мысли, которые копились в моей голове последние недели, словно прорвав невидимую запруду, изливались сейчас неукротимым потоком. Во всем мире Лайза была единственным существом, которому я мог сказать все без утайки. Я был бесконечно счастлив тем, что получил возможность снова с ней говорить.
Мы добрели до «Парка Золотых ворот». Я не обращал внимания на то, куда мы идем, и в парк привела меня Лайза. Мы прошли к Японскому чайному садику — месту, куда приводила меня Лайза во время нашего первого приезда в Сан-Франциско. Из-за дождя садик был практически безлюден. Мы уселись на скамейку возле миниатюрного мостика, перекинутого через крошечный ручеек. Облака уплыли через залив куда-то на восток, и в небе сияло солнце. На покрытых мхом валунах и роскошной зеленой листве деревьев поблескивала вода. У наших ног журчал прозрачный ручей. Я обнял Лайзу за плечи и притянул к себе.
— Я чувствую себя такой виноватой, Саймон, — сказал она. — Неужели я прощена?
— Естественно.
— И я могу вернуться?
Мое сердце едва не выпрыгнуло из груди и на её вопрос я ответил поцелуем.

До моего отеля мы доехали на такси. Мы молча упали друг другу в объятия, ибо никакими словами нельзя было выразить те чувства, которые мы в этот момент испытывали. Счастье, нежность, страх, любовь, одиночество. Мне не хотелось оставлять этот третьесортный отель, эту скрипучую неширокую кровать, и я был не в силах отпустить от себя Лайзу. Здесь я был с любимой женщиной, а там, во враждебном мире, всё шло не так, как надо.
Лайза шмыгнула носом. Я опустил глаза и увидел, что по её щеке катится слеза.
— Что случилось, дорогая?
— Я просто вспомнила о тете Зое.
— Да. Всё это очень печально, — сказал я, крепче прижимая её к себе.
— Ты знаешь, я её по-настоящему любила.
— Знаю.
Она некоторое время лежала молча, а затем вытерла слезы краем простыни и сказала:
— Ты не представляешь, как мне без тебя было плохо.
— Мне тоже было очень скверно.
— И дело было даже не в том, что я от тебя ушла. Больше всего меня мучило то, что ты изменился. Стал кем-то иным. Или даже хуже того, мне казалась, что ты всегда был не тем, каким я тебя видела. Не был тем человеком, которого я полюбила.