если и в сексуальной жизни не обошлось без таких же пагубных для меня последствий. Остается лишь надеяться, что Карен и к этому отнесется с полным пониманием.
– Я бы хотел взять отпуск на следующие три месяца. Разумеется, без сохранения содержания.

* * *

Я смотрел Бобу Форрестеру прямо в глаза. Он сидел, развалясь в кресле, но тем не менее производил впечатление силы и власти – широкие плечи и могучий торс распирают накрахмаленную и отглаженную белую рубашку. Хотя Боб уже десяток лет прожил в Лондоне, выглядел он по-прежнему стопроцентным американцем.
– Что думаешь, Этьен? – обернулся он к возбужденно ерзавшему французу.
– Я против, – мгновенно откликнулся тот. – На рынке творится что-то невообразимое. Сейчас нам нужны все до единого опытные агенты. Отпустим Марка, за ним потянутся другие, и скоро у нас вообще никого не останется.
– В чем-то он прав, как по-твоему? – перевел на меня взгляд Форрестер.
– Я бы не обратился к вам без серьезных на то причин, – настаивал я. – Для меня это очень важно. «Фэрсистемс» – все, что осталось после моего брата. И ради него я просто обязан помочь компании, это мой долг перед ним, если хотите.
Форрестер вежливо выслушал меня, однако чувствовалось, что мои аргументы впечатления на него не произвели. Он задумался. Я знал, о чем, и решил идти с козырей:
– Мне тут названивают в последнее время... Ответа я пока не даю.
Это был грубопрямолинейный ход, но Форрестер не любит, когда с ним хитрят. К тому же я сказал правду. Я отверг предложение Барри перейти на работу в «Банк де Женев э Лозанн», однако он оставил мне номер своего телефона на случай, если я передумаю. Приглашали меня и другие. На рынке облигаций слухи об успехе распространяются с необыкновенной быстротой. Впрочем, как и о неудачах. К счастью, у меня их пока не было. Мои убытки в «черный вторник», как окрестили день объявления Гринспэном о повышении процентных ставок, ничто по сравнению с теми, которые понесли остальные посредники в Сити.
Форрестер понимал, что в данном случае я говорю с ним с позиции силы.
– Хорошо. Три месяца. Но только три месяца, и ни днем больше. Возвращаешься на рабочее место или первого августа, или никогда. И позаботься, чтобы этот твой Эд нам тут не напортачил.
– Подожди, Боб, но это же... – возмущенно возопил было Этьен, однако Форрестер уже поднялся на ноги и направлялся к своему столу – дискуссия окончена.
– Спасибо, – с чувством проговорил я ему в спину и пошел прочь, оставив Этьена негодовать и протестовать сколько душе угодно.
Ни черта у него не выйдет. Приняв решение, Боб Форрестер никогда его не менял. Я поделился новостью с Эдом. Он воспринял ее со смешанным чувством страха и надежды. С одной стороны, ему повезло – получает возможность проявить себя на самостоятельной работе. Я был уверен, что он не подведет. По самой своей натуре этот парень склонен действовать с величайшей осторожностью и осмотрительностью, что в начале карьеры – весьма необходимые и важные качества.
Я позвонил Соренсону и сообщил ему о своем решении.
– Рад слышать, честное слово! – зарокотал он в трубку. – В понедельник сможешь к нам выбраться?
– В понедельник буду на месте, – заверил его я.
– Ждем не дождемся, ты нам здесь очень нужен.
Положив трубку, я самодовольно улыбнулся, хотя и понимал, что он просто старается меня подбодрить. Ему это удалось.
Мне хотелось воспользоваться возможностью и попытаться все-таки выяснить, что происходило в последние месяцы с ценами на акции «Фэрсистемс». Ричарду это обстоятельство казалось очень важным, Доналдсон тоже отнесся к нему со всей серьезностью. И хотя Карен не смогла ничего разузнать, мне был известен еще один человечек, к которому по этому поводу стоило обратиться.
Стив Шварц сидел через несколько столов от Карен. Американец, жесткие курчавые волосы, необъятное, в жировых складках брюхо, мощный загривок. В Нью-Йорке он вел сделки «Харрисон бразерс» с небольшими пакетами акций, в Лондоне занимался тем же, но имел дело уже с мелкими европейскими компаниями.