жили двое малышей. – Он тяжело дышал. – Близнецы. Их там нет.
Юбер достал платок и вытер обветренное лицо. Пот и арктический воздух – не самая лучшая комбинация.
– Нашли что-нибудь?
– Конечно, потребуется полное вскрытие, – ответил Ламанш своим меланхоличным басом. – Но я уже могу сказать, что, когда начался пожар, люди были живы. По крайней мере вон тот.
Он показал на тело номер два.
– Мне нужно еще минут тридцать, потом можете их забирать.
Юбер кивнул и пошел к своей команде.
Ламанш направился к первому телу, потом вернулся ко второму. Я молча наблюдала за ним, отогревая заледеневшие пальцы дыханием. Наконец он закончил. Мне не пришлось спрашивать.
– Дым, – сказал Ламанш. – Вокруг ноздрей, в носу и воздушных пазухах.
Патологоанатом посмотрел на меня.
– Они еще дышали во время пожара.
– Да. Еще что-нибудь?
– Мертвенная бледность. Вишнево-красный цвет. Угарный газ в крови.
– И...
– Трупные пятна при надавливании бледнеют и исчезают. Еще не установились. Такое случается только через несколько часов после образования мертвенной бледности.
– Да. – Ламанш посмотрел на часы. – Только девятый час. Этот мог бы жить часов до трех или четырех утра. – Он снял латексные перчатки. – Мог бы, но пожарная бригада приехала в полтретьего, значит, смерть произошла раньше. Трупные пятна слишком разнообразные. Что еще?
Вопрос остался без ответа. Снизу донесся шум, топот по лестнице. В дверях появился пожарный, красный и запыхавшийся:
– Estidecofistabernac!
Я мысленно пролистала свой словарь языка Квебека. Нет такого. Взглянула на Ламанша. Прежде чем тот успел перевести, мужчина продолжил.
– Есть тут кто-нибудь по имени Бреннан? – спросил он Ламанша.
У меня в желудке образовалась пустота.
– У нас тело в подвале. Говорят, нужен этот парень, Бреннан.
– Я Темпе Бреннан.
Мужчина одарил меня долгим взглядом, склонив набок голову и зажав шлем под мышкой. Потом вытер нос тыльной стороной ладони и снова посмотрел на Ламанша.
– Можете спускаться, как только начальник даст добро. И прихватите с собой ложку. Там мало что осталось.

3

Пожарный проводил нас вниз и в заднюю часть дома. Здесь большая часть крыши отсутствовала, и мрачное помещение заливал солнечный свет. В зимнем воздухе танцевали частички пыли и сажи.
Мы остановились у входа на кухню. Слева я распознала остатки разделочного столика, раковины и нескольких больших кухонных аппаратов. Посудомоечная машина открыта, внутренности черные и расплавленные. Везде обугленные доски, те же гигантские палки, что и в передней.
– Держитесь стены, – предупредил пожарный и махнул рукой, исчезая за дверным косяком.
Он появился снова через несколько секунд, осторожно двигаясь с западной стороны комнаты. Крышка разделочного столика за ним загибалась вверх, как лакричный фунтик. В ней застыли осколки разбитых бутылок из-под вина и непонятных флаконов разного размера.
Мы с Ламаншем последовали за пожарным, прижимаясь к передней стене, держась как можно дальше от центра комнаты, пробираясь мимо обожженной резины, взорвавшихся металлических контейнеров, развороченных пропановых баллонов.
Я остановилась за пожарным и оглядела руины. Кухня и примыкающая к ней комната сгорели дотла. Потолка нет, от разделяющей стены остались лишь несколько обугленных досок. Вместо пола зияет черная дыра. Из нее торчит раздвижная лестница. В отверстия видны мужчины в касках, которые подбирают мусор и либо откидывают, либо уносят его.
– Там тело, – сказал мой проводник, кивая на дыру. – Нашли, когда начали убирать резину из провала.
– Одно или несколько? – спросила я.
– Если бы я знал. Это вообще не похоже на человека.
– Взрослый или ребенок?
Он посмотрел на меня так, будто засомневался в моих умственных способностях.
– Когда мне можно туда спуститься?
Пожарный взглянул на Ламанша, потом снова на меня.
– Все зависит от начальника. Подвал все еще чистят. Мы же не хотим, чтобы что-то раскололо ваш прелестный череп.
Его улыбка по замыслу явно должна была получиться обворожительной. Возможно, он даже