себя - «королевский отпрыск».
- Прекрасно, дорогая. А как у тебя дела?
- Лучше, чем у одних, но не так хорошо, как у других. Ну как, нравится? - Протянув руку, Кара показала свои коротко подстриженные ногти - черные, как клавиши рояля.
- Очень мило, дорогая. От розового цвета я уже немного устала. Сейчас он встречается везде и страшно примелькался.
Поднявшись, Кара поправила соскользнувшую вниз подушку, после чего снова села и сделала глоток из принесенного с собой большого термоса; кофе был единственным наркотиком, который она употребляла, зато очень часто и помногу. За утро это была уже третья чашка.
Ее короткие волосы сейчас были красновато-фиолетовыми; вообще за годы пребывания в Нью-Йорке она успела перекрасить их почти во все цвета радуги. Нынешнюю ее прическу некоторые называли стрижкой «под эльфа»; Каре такое название совсем не нравилось, и она предпочитала называть ее просто «удобной». Можно выйти из дома уже через несколько минут после душа - настоящее благо для тех, кто ложится не раньше трех ночи и не относится к числу ранних пташек.
Сегодня на ней были черные облегающие брюки и - хотя ее рост едва превышал пять футов - туфли без каблуков. Темно-фиолетовая блузка без рукавов позволяла разглядеть красивые тугие мышцы. Кара училась в колледже, где основное внимание уделялось не физической подготовке, а политике и искусству, однако, окончив его, вступила в гимнастический клуб «Голд Джим» и теперь постоянно сгоняла вес и бегала трусцой. Прожив восемь лет в богемном Гринвич-Виллидже и приближаясь к тридцати, Кара сохранила необычно белую кожу, без татуировок и наколок.
- Да, имей в виду, мама. Завтра у меня представление. Одно из тех, что устраивает мистер Бальзак.
- Да, я помню.
- Но на этот раз все будет иначе. Сейчас он разрешил мне выступить соло.
- Да что ты, милая!
- Чистая правда!
Мимо палаты по коридору проковылял мистер Гелдтер.
- Привет!
Кара рассеянно кивнула ему. Когда ее мать впервые приехала сюда, в Стьювсант-Мэнор, один из лучших в городе домов для престарелых, о ней с Гелдтером много шушукались.
- Они считают, что мы с ним живем, - шепотом сообщила она дочери.
- А разве нет? - спросила Кара, считая, что после пяти лет вдовства матери пора бы уже найти себе мужчину.
- Конечно, нет! - с искренним возмущением отрезала мать. - Как ты можешь предполагать такое! - Этот эпизод очень точно характеризовал ее: легкую непристойность она допускала, но, перейдя некоторую черту, человек становился Врагом с большой буквы - даже если он был ее собственной плотью и кровью.
Подавшись вперед, Кара продолжала рассказывать матери о своих планах на завтра. При этом она внимательно разглядывала ее. Для семидесяти пяти лет кожа матери была на редкость гладкой и розовой; в поседевших волосах все еще виднелись черные пряди. Штатная парикмахерша сегодня завила их и собрала в пучок.
- В любом случае, мам, кое-кто из моих подруг будет там; хорошо, если бы и ты приехала.
- Постараюсь.
Кара внезапно осознала, что кулаки ее плотно сжаты, тело напряжено, а дыхание участилось.
Постараюсь...
Кара закрыла глаза, наполнившиеся слезами. Черт побери!
Постараюсь...
Как это неправильно, со злостью подумала она. Раньше мать никогда не сказала бы: «Постараюсь». Это не в ее духе. Она могла бы или категорически заявить: «Все, дорогая, я буду там! В первом ряду», или холодно отрезать: «Нет, завтра не смогу. Тебе следовало предупредить меня пораньше».
«Постараюсь» - совсем не похоже на мать. Она или решительно за, или столь же решительно против.
Но не теперь - когда она вообще едва похожа на человека. В лучшем случае это ребенок, спящий с открытыми глазами.
На самом деле эта беседа происходила только в воображении молодой женщины. Правда, слова Кары были вполне реальны, а вот все, что якобы произнесла ее мать, начиная с «Прекрасно, дорогая. А как у тебя дела?» и кончая смутившим Кару «Постараюсь», молодая женщина выдумала.
Увы, сегодня ее мать вообще не произнесла ни слова. То же самое было вчера и позавчера. Она лежала в