Так, что еще? Ах да, Ди-Эйч-Эл во второй половине дня доставит дисководы из Куала-Лумпура, а в десять тридцать с вами хотел встретиться Гэри Босак. – Синди пробежала пальцем по записям в своем блокноте. – Дон Черри дважды звонил насчет «Коридора», и буквально минуту назад был срочный звонок от Эдди, из Остина.
– Перезвони ему.
Эдди Ларсон был контролером на заводе в Остине, производящем переносные радиотелефоны. Синди набрала номер, и почти сразу же Сандерс услыхал знакомый голос с гнусавым техасским акцентом.
– Здорово, Томми.
– Привет, Эдди. Что стряслось?
– Так, небольшие осложнения с конвейером. У тебя найдется пара минут?
– Да, конечно.
– Поздравления с новой должностью уже принимаешь?
– Пока ничего о ней не слышал, Эдди, – ответил Сандерс.
– А-а. Но дело-то на мази?
– Ничего не знаю.
– Правда, что завод в Остине остановят? От неожиданности Сандерс захохотал.
– Чего-о?
– Слушай, Томми, но здесь об этом только и говорят. «Конли-Уайт» купит фирму, а потом нас прикроют.
– Черт возьми, – сказал Сандерс. – Никто еще ничего не купил, и никто ничего не продает, Эдди. Конвейер в Остине – образец для всей индустрии. К тому же он очень выгоден.
Эдди помолчал.
– Но ты ведь скажешь мне, Томми, если что-нибудь узнаешь?
– Скажу, – пообещал Сандерс. – Но это просто сплетни, Эдди, так что забудь об этом. Ну а что у тебя там за проблемы на конвейере?
– С жиру бесятся. Девицы из сборочного потребовали, чтобы мы содрали все картинки с девками со стен мужского туалета. Говорят, что это пример сексуального преследования. Если хочешь знать мое мнение, это блажь, – заявил Ларсон, – потому что женщины все равно не заходят в мужской сортир.
– А откуда они тогда знают о картинках? – В бригаде, которая убирается по вечерам, работают и женщины. И теперь работницы с конвейера хотят, чтобы картинки содрали.
Сандерс вздохнул.
– Не хватало нам еще неприятностей, связанных со взаимоотношениями полов. Уберите все картинки.
– Несмотря на то что их туалет весь обвешан картинками?|
– Да, Эдди.
– Если хочешь знать мое мнение, это значит сдаться на милость всякого феминистского дерьма.
В дверь постучали. Сандерс поднял глаза и увидел, что в дверях стоит юрисконсульт компании Фил Блэкберн.
– Эдди, мне нужно идти.
– Ладно, – сказал Эдди, – но я хочу тебе сказать…
– Извини, Эдди, но мне срочно нужно идти. Позвони мне, если будет необходимо.
Сандерс положил трубку, и Блэкберн вошел в комнату. Сандерс сразу почувствовал, что адвокат улыбается слишком лучезарно и вообще имеет чересчур приветливый вид.
Это был дурной знак.

* * *

Главный юридический советник «ДиджиКом» Филип Блэкберн был стройным человеком сорока шести лет, одетым сейчас в темно-зеленый костюм от Хуго Босса. Как и Сандерс, Блэкберн работал на фирму более десяти лет, и это давало ему право принадлежать к «старой гвардии», к «тем, кто был у истоков». Когда Сандерс увидел его впервые, Блэкберн был молодым нахальным бородатым адвокатом по гражданскому праву из Беркли. Правда, с тех пор он пообтесался, перестал бороться за ограничение прибылей, сторонником которых он теперь стал, настойчиво, но осторожно проталкивал идеи проникновения в другие отрасли и равных возможностей. А корректность и следование последней моде в одежде сделали «тайного советника Фила» предметом насмешек в некоторых подразделениях компании. Как сказал один сотрудник: «От постоянного облизывания и держания на ветру палец у Фила уже покрылся цыпками». Он был первым, надевшим брюки-клеш, первым, срезавшим бачки, и первым сторонником разнообразия.
Много шутили о его манерах. Тщеславный, слишком заботящийся о своей внешности, Блэкберн всегда что-то на себе поправлял: приглаживал волосы, трогал лицо, детали костюма, ласкательными движениями расправлял складки на пиджаке… Все это, вкупе с его несчастной привычкой подергивать, поглаживать и теребить кончик носа, было неисчерпаемым источником шуточек. Но шутники здорово рисковали – Блэкберн был злопамятен и считался воинствующим моралистом.
В разговорах