для ТАКИХ прогулок трудно найти более подходящую компанию. Я же не катаюсь на гидроцикле по Клязьминскому водохранилищу».
Цепкие пальцы взяли его за щиколотку и крепко сжали. Пожатие было таким сильным, что могло бы выдавить воду из камня, но Дубенский ощутил облегчение и успокоился. Он напряг руки, приготовившись схватиться за следующую скобу, но в это мгновение сверху донесся угрожающий гул. Даже не сам гул, а пока только его эхо: будто прямо на них мчался невидимый поезд.
Дубенский запрокинул голову и увидел, как блестящие стенки шахты мгновенно раздуваются и снова опадают, словно были из полиэтилена. Волна движения быстро приближалась. Он хотел вскрикнуть, но страх перед Кондратьевым и его приказом: что бы ни случилось, хранить молчание – все же оказался сильнее. Или он сам оказался сильнее собственного страха? Времени разбираться не было.
Машинально, даже не сознавая, что делает, Дубенский пропустил руку под скобой и изо всех сил прижался грудью к изогнутому пруту, словно хотел засунуть его между ребер.
Воздушный хлопок был тугим и оглушающим, как ударная волна. Ком спрессованного воздуха промчался мимо него, и Дубенскому показалось, что его руки сейчас лопнут, как живые скобы, и он полетит вниз с высоты в сотню метров.
Когда-то он закончил технический вуз, да и потом ему постоянно приходилось иметь дело с цифрами. В голове промелькнула мысль, что ускорение свободного падения на Земле равняется примерно десяти метрам в секунду за секунду: то есть в первую секунду своего падения он пролетит десять метров, во вторую – двадцать, в третью – тридцать, в четвертую – сорок… И все. Падение со ста метров длится ровно четыре секунды. И если за это время человек успевает хоть что-нибудь подумать, то только одно – что он падает ровно четыре секунды. Теперь Дубенский знал это наверняка.
Он еще сильнее обхватил скобу и сцепил руки в замок. Резкий поток пронесся мимо, вниз, сдув с плеч Дубенского давившую тяжесть, но… Он чувствовал, что это еще не все. Нехорошая, темная уверенность крепла в его душе с каждой секундой, и даже щипки и осторожные удары Кондратьева по ногам не действовали. Он не трогался с места и был абсолютно убежден, что поступает правильно.
Он это понял, когда раздался громкий треск и стенки шахты принялись дрожать, как в лихорадке. Скоба под рукой подалась и захрустела, затем…
В следующую секунду его (надо думать, не только его, но эта мысль не принесла никакого успокоения) сильно тряхнуло.
Михаил сжал зубы – так сильно, что свело челюсти. В голове была только одна мысль: как бы вцепиться посильнее, руками, ногами, зубами – чем угодно, лишь бы не упасть. Он понял, что испытывает ковбой на родео, когда пытается удержаться на спине разъяренного быка.
Труба дергалась, словно гигантский водопроводный шланг; казалось, она и впрямь была резиновая, и Михаилу стало страшно при мысли о том, какой силы должны быть руки, мнущие железную трубу, как гибкий шланг.
Но странно – из его груди не вырвалось ни единого крика. И даже… Он понял, что и не смог бы сейчас кричать, растрачивая силы понапрасну.
Расширившимися от ужаса глазами он смотрел на место крепления скобы – только туда и никуда больше. Наверное, это его и спасло – пристальное внимание к опоре. Скоба раскачивалась, как ржавый гвоздь в гнилом заборе, и девяносто два килограмма, прыгающие и раскачивающиеся на ней, вытаскивали этот гвоздь все дальше и дальше – с каждым мгновением, с каждым ударом, проносившимся по стенкам вентиляционной шахты.
На фоне общего гула и грохота слабый хруст рифленого металлического прута был неразличим, но Дубенский прекрасно чувствовал его – внутренней поверхностью правого плеча и подмышкой. Слабый хруст звучал не в ушах – отдавался в мозгу размеренными тактами похоронного марша.
Михаил задрал голову и уперся взглядом в следующую скобу – так, словно взгляд был самым надежным захватом. До верхней скобы было полметра, и, чтобы до нее достать, Михаил должен был отпустить руки, выпрямиться, ухватиться за нее и подтянуться,