пару раз ездить на лифте.
Марина непонимающе пожала плечами.
– Я не хотела вас обидеть. Я…
– Все нормально. Я… – «Я вас очень люблю!» – Я просто хотел пошутить. Не получилось. До свидания.
Он открыл дверь и вышел в холл. Подошел к лифту и нажал кнопку вызова.
Он стоял, задрав голову и внимательно разглядывая светящуюся полоску с меняющимися цифрами. Стоял, не оборачиваясь, сам не зная, чего он хочет в этот момент больше: чтобы она окликнула его или чтобы не окликала?
Марина тихо прикрыла дверь – настолько тихо, насколько могла: хлопок сейчас звучал бы не менее зловеще, чем удар молотка по гвоздю в крышке гроба.
Щелкнул замок, и в эту же секунду двери лифта открылись. Кстин шагнул в кабину и не оборачивался до тех пор, пока двери не закрылись и лифт не тронулся.

Потом… Марина сама не могла понять, что с ней. Она все сказала и сделала правильно и думала, что не могла сделать по-другому, но тяжелое чувство пустоты и одиночества вдруг резко усилилось.
Сначала она хотела завалиться на диван, поставить в видеомагнитофон какой-нибудь веселый фильм, но очень скоро поняла, что это не поможет. Она сойдет с ума, если немедленно не увидит Валерика – единственного человечка, который заполнял ее сердце и сознание целиком, настолько плотно, что ни для кого другого места не оставалось.
Она приняла душ, словно хотела смыть неприятный осадок, и еще для того, чтобы Кстин успел уехать – Марина подозревала, что этот парень может ждать ее на улице, – потом спустилась в подземный гараж (мотоцикла на стоянке не было), села в машину и отправилась на дачу, к маме.

Кстин покатил по проспекту маршала Жукова, твердо зная две вещи. Первое – он обязательно сегодня напьется. Это безусловно и даже не подлежит обсуждению.
Было бы неплохо, напившись, подраться с кем-нибудь. Нет, он был вполне миролюбивым человеком и прекрасно понимал, что это по меньшей мере глупо и нечестно – выплескивать свою злость на кого-то; уж лучше биться головой об стену, может, тогда полегчает? Но все-таки он решил, что, если кто-нибудь к нему привяжется… или даже косо посмотрит, он взорвется, как связка динамитных шашек.
Правда, это было маловероятным: к нему давно уже никто не привязывался; видимо, что-то такое безошибочно прочитывалось в его взгляде и развороте плеч. Ну, тоже не страшно, драка не является обязательным номером программы.
И второе… Хотелось сделать что-то еще, но он не знал, что именно.
Болезненная рана, саднившая внутри, требовала действий. Каких?
О'кей, он мог начать планомерную осаду. В мечтах ему уже рисовался удачливый бизнесмен Кстин Бурцев, звезда светских хроник на страницах глянцевых журналов, богемный персонаж, не знающий отбоя от женщин. И тогда… Быть может, тогда…
Нет. Он предавался мечтам не более пяти минут. Подобный путь казался ему еще глупее, чем обычная драка.
Конечно, может быть, женщину и надо завоевывать. Может быть, ее надо добиваться, и, наверное, большинство женщин так и считают в глубине души и ждут именно этого, но…
В этом сквозила какая-то фальшь. Наверное, раньше рыцари так и делали, но они добивались расположения Прекрасной Дамы… Нет, разумеется, он не ставил под сомнение тот факт, что Марина как раз и является той самой Прекрасной Дамой. Само собой… Но… Времена все же не те.
«Если вы такие хрупкие и беззащитные и вас надо завоевывать, как в средневековых рыцарских романах, то какого черта вы все время стремитесь стать с нами на одну доску – быть мужественными и самостоятельными? Завоевывать современную женщину – примерно то же самое, что молиться на пустой гвоздик, где раньше висела икона. И потом… »
Кстин понимал, что это бесполезно. Что бы он ни делал, кем бы ни стал, максимум на что он мог рассчитывать, – это сдержанное уважение и благодарность, то есть какие-то суррогаты, подделки любви. Любовь – или она есть, или ее нет. Если ее нет, то уже и не будет. Значит – потерянное время? Еще одно, но уже гораздо более горькое разочарование?
«А ведь у Пушкина в „Руслане и Людмиле“ так здорово об этом сказано.